Н.М.Маркова

ДИНАМИЧЕСКАЯ РЕЛИГИЯ А. БЕРГСОНА: МИСТИЧЕСКОЕ И МАГИЧЕСКОЕ

Магическое в статической религии Бергсона

Согласно Бергсону, статическая религия выражена в мифотворчестве и магии.
Магия, воплощающая статистическую религию, содержит в себе два элемента: во-первых, желание человека воздействовать на все, даже на то, что недоступно его воздействию, во-вторых, представление о том, что все вещи наполнены или могут быть наполнены «человеческим флюидом», несут в себе намерения (добрые или злые) в отношении человека. Из этой веры в «действенное  присутствие», в рассеянные повсюду намерения затем рождается вера в духов (смутные и переходящие друг в друга существа, лишь частично являющиеся личностями) и, наконец, из последней, не заменяя ее, возникает вера в богов: в существа, обладающие полной личностью и особым характером, поддерживающие определенные отношения между собой и выполняющие важные, более или менее четко зафиксированные функции.

Мистическое в динамической религии


Динамическая религия, с точки зрения Бергсона, выражается в мистицизме, а именно посредством деятельности «великих мистиков» (Святой Павел, святой Франциск, Жанна д‘Арк и др.). Эти люди одарены исключительными способностями, позволяющими им вступать в непосредственный контакт с Богом и своим примером увлекать остальных людей. Через Бога и посредством Бога великие мистики любят все человечество божественной любовью. Передавая эту любовь другим людям, заражая их этой любовью, великие мистики способствуют становлению божественного человечества, завершению творения человеческого рода, созданию человечества в том виде, в каком оно бы возникло, если бы могло сразу и окончательно сложиться без помощи самого человека. Иными словами, мистическая любовь к человечеству направляет его или возвращает его к жизненному прорыву; она сама есть этот жизненный прорыв, полностью переданный великим мистикам, которые затем распространяют его дальше. Именно сознание, воля, деятельность великих мистиков служат в известном смысле экспериментальным доказательством существования Бога.

Христианство как «полный мистицизм»

По мнению Бергсона, именно христианство демонстрирует примеры «полного мистицизма», наиболее отчетливо выраженного у христианских мистиков, таких как Святой Павел, святая Тереза Авильская, святая Екатерина Сиенская, святой Франциск, Д‘Арк.

Корни христианского мистицизма Бергсон выводит из еврейского профетизма. Небиблейским направлениям мистицизма присущ созерцательный характер, в то время как для представителей иудейского и христианского мистицизма — деятельный, активно преобразующий мир: «Чтобы преодолеть расстояние, разделяющее мысль и действие, необходим был прорыв, которого недоставало. Мы находим этот порыв у пророков: они страстно стремились к справедливости, они требовали ее именем Бога Израиля; и христианство, которое явилось продолжением иудаизма, в значительной мере обязано еврейским пророкам тем, что обладает мистицизмом действующим, способным идти на завоевание мира»[1].

При этом Бергсон не отождествляет историческое христианство с понятиями «полного мистицизма» и «динамической религии», будучи, подобно любой другой, «смешанной» религией, т. е. coxpаняющей в себе элементы религии статической, оно лишь в наибольшей степени воплощает мистические, динамические черты[2].

Почему же именно христианство, согласно Бергсону, является динамической религией? Религия христианских мистиков выражается через собственный опыт видения Бога и непосредственного общения с ним. При этом «Бергсон остается верным своей ориентации на непосредственные факты сознания: все сообщенное мистиками, с его точки зрения, не подлежит сомнению, ибо имеет “экспериментальное подтверждение”».

 

Говоря об опыте мистиков, воспринявших Бога в состоянии экстаза, Бергсон имеет в виду именно личного Бога христианства. В нем он видит теперь источник самого жизненного прорыва. Бог, утверждает теперь Бергсон, — источник творческой энергии, «брошенной» в материю.  О самом же Боге можно сказать лишь, что он есть любовь и объект любви. Какое-либо указание атрибутов божества, исходящее из «априорного определения», Бергсон считает излишним: «Мистика не будут больше беспокоить трудности, собранные философией вокруг «метафизических» атрибутов божества. Он должен дать лишь определения, которые являются отрицаниями и могут выражаться только негативно».

С точки зрения Бергсона, «мистицизм и христианство, таким образом, бесконечно обуславливают друг друга. Необходимо, однако, чтобы было начало. И действительно в начале христианства существует  Христос. С точки зрения, которой мы придерживаемся и из которой возникает божество всех людей, несущественно, зовется Христос человеком или не зовется. Неважно далее, что он зовется Христом. Те, кто дошел до отрицания существования Иисуса, не помешают тому, чтобы Нагорная проповедь находилась в Евангелии вместе с другими божественными речами. Автору можно дать какое угодно имя, это не будет означать, что автора не было. <...> если великие мистики действительно таковы, как мы их описали, то они оказываются оригинальными, но неполными подражателями и продолжателями того, чем полностью был Евангелический Христос»[3].

Католический модернизм как динамическая религия

Христианство рассматривается Бергсоном как этап развития иудаизма: «Не вызывает сомнений, что христианство явилось глубоким преобразованием иудаизма. Много раз было сказано: религия, которая была еще по существу национальной, сменилась религией, способной стать всеобщей. Преемником Бога, который, несомненно, выделялся среди всех остальных как своей справедливостью, так и своим могуществом, но чье могущество осуществлялось на благо своего народа и чья справедливость касалась, прежде всего, его подданных, стал Бог любви, Бог, который любит все человечество. Именно поэтому мы не решаемся отнести еврейских пророков к мистикам древности: Яхве был слишком строгим судьей, между Израилем и его Богом не было достаточно близости для того, чтобы иудаизм стал мистицизмом в том виде, как мы его определяем»[4].


Некоторые католические теологи, например, Э. Жильсон, поддержали идею Бергсона относительно преемственности христианства и иудаизма: «Я ни разу в моей жизни не встречался с иудейской

философией в подлинном смысле этого слова, которая не была бы создана христианином. <. . . > Но насколько мне известно, вместо того, чтобы укреплять их религиозную веру, философия иудеев (по крайней мере, у тех из них, кого мне довелось знать, приводила исключительно к отказу от религии»[5].

Под христианством, на наш взгляд, Бергсон подразумевает западную традицию, а именно Римско-католическую церковь и прежде всего католический модернизм. Именно к католическому модернизму он испытывал большую симпатию, нежели к протестантизму, поскольку только модернизм, по словам Бергсона, может способствовать обновлению религиозной жизни.    

По мнению некоторых источников, сам Бергсон к концу жизни все более приближался к католицизму. Известно, что уже к 1935 году он говорил, что ничто не отделяет его от католицизма. Это подтверждается и его завещанием (от 8 февраля 1937 г.), в котором Бергсон писал: «Размышления привели меня к католицизму, в котором я вижу полное завершение иудаизма. Я принял бы его, если бы не видел, как в течение ряда лет готовится <. .. > ужасная волна антисемитизма, которая хлынет на мир. Я хотел остаться среди тех, кого завтра будут преследовать. Но я надеюсь, что католический священник сочтет возможным, если ему дозволит кардинал или архиепископ, прочесть молитву на моих похоронах».    

Согласно новому изданию католической энциклопедии, вышедшему в России в 2002 г.: «Заявив о себе как о «моральном приверженце католичества», Бергсон, будучи евреем, все же не крестился, считая своим долгом быть в полной мере со своим народом перед лицом гитлеризма»[6].

Православное восприятие Бергсона    

В дореволюционной России творчество Бергсона было xopошо известно и признано. Все его значительные произведения, написанные в то время, были переведены на русский язык; помимо отдельных трудов, дважды издавалось его собрание сочинений.

Был опубликован ряд работ русских и зарубежных философов, посвященных анализу его творчества.

Для православных философов работы Бергсона были интересны потому, что в них интуитивно-мистическое начало человека ставится выше его рационально-рассудочного, что соответствует православной традиции. Так В. В. Зеньковский пишет: «<...> в человеке его рассудок (и в этом прав Бергсон, хотя он несколько преувеличивает соотношение рассудочной и инстинктивной сферы) постоянно отстраняет то, к чему зовет инстинкт. <....> Характерной особенностью библейского повествования о творении является признание самодеятельности «земли». Evolution creatrice (беря это понятие независимо от контекста его у Бергсона) есть факт, настойчиво подчеркнутый в Библии»[7].

В советское время идеи Бергсона были практически изъяты из интеллектуального обращения и упоминались только в критическом контексте: «За выпадами «философов жизни» против позитивизма и одностороннего интеллектуализма скрывалось восстание против разума и науки вообще. Выдвинутая ими ложная дилемма -разум или жизнь» решалась в пользу иррационалистического истолкования «жизни», открыто или замаскированно отвергающего научное познание и прославляющего неразумную волю, инстинкт, бессознательные порывы и иррациональную интуицию»[8].

 

1 Бергсон А. Два источника морали и религии. М., 1994. С. 259.   
2 Гофман А. Б. Общество, мораль и религия в философии Анри Бергсона Бергсон А. Два источника морали и религии. М., 1994. С. 359.

3 Блауберг И. И. Анри Бергсон и философия длительности. // Бергсон А. Гобрание сочинений. Т. 1. М., 1992. С. 40.
4 Бергсон А. Указ. соч. С. 258-259.

5 Жильсон Э. Философия и теология. М., 1995. С. 27-28.
6 Василенко Л. Бергсон // Католическая энциклопедия. Т. 1. М., 2002.

7 Зеньковский В. Основы христианской философии. М., 1992. С. 168, 145.
8 Краткий очерк истории философии. Под ред. М. Т. Иовчука и др. М., 1981. 4-е изд. С. 650-651.