Е. С. Севрюкова

ПРОГРАММА ДЕМИФОЛОГИЗАЦИИ НОВОГО ЗАВЕТА Р. БУЛЬТМАНА

П. Рикёр в своей работе «Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике» отмечает, что демифологизация на первый взгляд является делом сугубо негативным: она состоит в сознательном разоблачении мифа. По мнению же М. Элиаде, демифологизация — это гибель мифа и гибель богов. Но В. Иванов утверждал, что демифологизация при сохранении керигмы приведет к свободе мифотворчества, что будет уже не мифом, а мифологемой, сознательной символизацией мифа.

Рудольф Бультман, будучи крупнейшим исследователем Нового Завета в XX веке, в своей работе «Новый Завет и мифология» выступил с программой «демифологизации» новозаветной вести.

Но для Бультмана суть проблемы связана не с отношением отдельных мифов к истории, а с тем, насколько христианство вообще увязано с мифологической картиной мира. Он решительно заявляет:

766

«В мифологической картине мира как таковой нет ничего специфически христианского. Это просто космология донаучной эпохи»1.

Демифологизация христианского учения, с его точки зрения, позволяет выразить его содержание «экзистенциально», т. е. в терминах человеческого существования. «Новозаветная картина мира мифична»2, язык, которым изложены библейские события, является «мифологической речью». Понятие «мифичный» для Бультмана выступает в значении, характеризующем картину мира, сформированную в социальных и исторических условиях, когда впервые были произнесены евангелия. Эта мифическая картина мира объективирует трансцендентную божественную реальность, соединяя ее с земным миром, и описывает ее в связи с ним. Миф, таким образом, есть взгляд человека на мир, его перспектива, присущая всему человечеству. Эта перспектива — не особенный познавательный взгляд, но скорее поведение или мироощущение индивидуального существования в мире сущего. Мифологическое мировоззрение всегда использует мифические образы для описания того, как оно понимает божественную реальность.

Евангелия создавались в эпоху господства мифологического мировоззрения, и чтобы современный человек мог понять обращенное к нему слово, содержащееся в евангельском повествовании, оно должно быть, по мнению Бультмана, изложено доступным и понятным языком, поскольку, само собой разумеется, об ответе человека на зов Бога речь может идти только тогда, когда человек понимает это обращение Бога.

Невозможно заставить современного человека поверить в мифическую картину мира, так как нынешний человек понимает подобную картину мира как ту, что была создана ненаучным мышлением человека прошлого. Простым усилием воли нельзя принять подобное мировоззрение, ведь современный человек живет именно в современную эпоху, научную эпоху, которая отвергает любые попытки веры в библейское повествование, апеллируя к своим собственным результатам и объявляя научное логическое мышление критерием достоверности для реальности. Мифическая картина мира, предшествующая научной мысли, принадлежит прошлому, считает Бультман. Он говорит об абсурдности утверждений для современного человека, что небесные

767

светила — это боги, после открытий Коперника, а смерть — эта расплата за грехи, в то время как развитие биологии предлагает рациональное объяснение этому явлению. «Именно поэтому непонятно для него (современного человека. — Е. С.) учение о смерти Христа как о заместительном умилостивлении, или сатисфакции»3. Таким образом, необходима новая интерпретация библейского повествования, которая не казалась бы абсурдом человеку, применяющему ко всему критерий научной рациональности.

Булътман предлагает демифологизировать христианство, т. е. перевести его на язык, понятный современному человеку. Мифологическая речь отнюдь не является содержанием библейских истин, она — лишь способ их изложения. Другими словами, от перевода текстов Библии на современный язык истины, содержащиеся в них, не изменятся, они только будут понятны нынешнему человеку. Таким образом, Булътман не отказывается от событий Нового Завета, он, наоборот, пытается спасти смысл, который в них содержится, считая их лишь способом передачи неизменных вечных истин. Т. е. необходимо изменить способ их подачи, соответствующий данной эпохе, чтобы раскрыть их подлинный смысл в его подлинности и истинности. «Речь идет не о критике, которая исходит из естественнонаучной картины мира, а о понимании человеком самого себя»4. «Подлинный смысл мифа, — пишет Булътман, — заключается не в том, чтобы дать объективную картину мира. В нем выражается скорее то, как человек понимает самого себя в мире; миф должен интерпретироваться не космологически, но антропологически — вернее, экзистенциально»5.

Без мифологических образов смысл новозаветных истин, считает Булътман, кратко можно выразить следующим образом: Бог в «событии» Христа дал человеку возможность перейти от «неподлинного» существования к «подлинному»; прощающая любовь Бога спасает человека от самого себя. Человек слаб, беспомощен в этом мире, и спасти его может только Бог.

Но чтобы этот смысл был понятен современному человеку, необходимо освободить библейские истины от мифологических оболочек, провести демифологизацию Нового Завета, в результате чего будет обнаружено расстояние, отделяющее современную эпоху от той, в которой была произнесена новозаветная весть. «В этом смысле деми-

768

фологизация заключается в новом использовании герменевтики, которая не является более созиданием, построением духовного смысла на основе смысла буквального, а есть нечто вроде бурения скважины под буквальным смыслом»6.

Демифологизация Нового Завета проводится на трех уровнях. На первом, самом внешнем и очевидном уровне, находится современный человек, который проводит демифологизацию. Демифологизируются на этом этапе космологические представления Нового Завета (представления о вселенной, разделенной на три мира, о существовании сверхъестественных существ). Современная наука полностью отвергает подобные взгляды на мир. И демифологизация на этом этапе, по мнению Бультмана, должна идти до конца, полностью отделяя мифы от провозвестия. «Соответствующее этому этапу определение мифа, — пишет Рикёр, — говорит о донаучном объяснении космологического и эсхатологического порядка, в который современный человек уже не верит»7. В этом смысле миф есть кризисное явление.

Но в то же время в мифе выражается понимание человеком самого себя. Демифологизировать означает в таком случае подвергнуть миф интерпретации, т. е. соотнести объективные представления о мифе с тем самопониманием человека, которое в мифе содержится. Миф — это также обмирщенное представление о трансцендентном. В таком случае миф не может признаваться противостоящим науке, с помощью объективно существующего языка он выражает понимание человеком самого себя, своего существования, отношение человека к тому провозвестию, которое содержится в мифе.

Например, Бультман следующим образом демифологизирует представление Нового Завета о конце света, эсхатологии. Эсхатология — это миф. Страшный суд — не космическая катастрофа, а «событие Иисуса», пришедшего в мир и призвавшего к вере. Переход человека от неверия к вере, приобщение его к Богу, вступление в «подлинное» существование и составляет смысл этого события. Кто верит, тот имеет уже новую жизнь. Верующие больше не принадлежат миру, однако они пока еще остаются в мире и не изымаются из него. Лишь в мире для них существует возможность быть «вне мира». Они, таким образом, всегда живут надеждой; для них всегда актуально выражение: «Я приду и возьму вас к себе».

769

«Исторический факт послания Иисуса, таким образом, является двусмысленным, — пишет Булътман. — Подлинной формой актуализации исторического факта Иисуса является не историческое воспоминание и реконструкция, а провозвестие. В нем происходит как бы удвоение Иисуса: он приходит снова и он приходит снова и снова»8.

Это истолкование эсхатологии на «онтологическом», экзистенциальном уровне. Для каждого же верующего этот переход в «новую жизнь» будет происходить уникальным образом.

На примере видно, что при описании бытия человека Булътман прибегает к его экзистенциальной интерпретации. Это говорит о неотделимости первого этапа демифологизации от второго. На втором уровне демифологизация перестает быть исключительной деятельностью современного духа. Бультман на основе отделенных от мифов новозаветных истин создает здесь свою антропологию. При этом он обращается к философии М. Хайдеггера.

По мнению Бультмана, «формальные структуры бытия», которые обнаруживаются в «онтологическом анализе» Хайдеггера — «нейтральны», т. е. относятся как к верующему, так и к неверующему. «Философский анализ человеческого бытия и христианская вера, — пишет Бультман, - встречаются не в онтическом анализе, а в онтологическом, где экзистенциалы человеческого бытия (страх, смерть и др.) конкретизируются как мои, здесь и теперь»9.

Из хайдегтеровской аналитики Dasein Бультман в первую очередь обращается к понятию возможности как фундаментальной характеристике Dasein. Хайдегтер выделяет две исходные экзистенциальные возможности: бытие подлинное и неподлинное. Неподлинное бытие — это реализация возможности потерять себя в мире, погрузиться в него и отождествить себя с ним, жить «как люди», подчинение заботе, отказ от своего прошлого и нежелание направлять свои усилия в будущее, жизнь только настоящим, полное погружение в него. В неподлинном существовании человек поглощен заботой и стремлением спрятаться от неизбежной возможности своей жизни — от перспективы смерти. Человек бежит в мир, чтобы спрятаться там от нее, он стремиться достичь состояния, в котором ему не приходится думать о ней.

770

Но у человека есть и возможность осуществления своего подлинного бытия. Человек способен решить в пользу подлинного существования, отказаться от озабоченности вещностью, идентификации себя со всеми, с толпой и восприятия мира сквозь призму Das Man, придти к пониманию того, что подлинное настоящее складывается из прошлого и направляется в будущее (без памяти о прошлом нет настоящего и нет реализации возможностей в будущем), сознательно принять неизбежность смерти, осознать свою ограниченность «фактичностью» и свою жизнь — как «бытие-к-смерти». Тогда человеку нет необходимости обманывать себя и бежать и прятаться от смерти, он принимает ее неизбежность.

Бультман пишет: «Экзистенциальный анализ человеческого бытия у Мартина Хайдеггера кажется лишь профанным философским изложением новозаветного взгляда на человеческое бытие; человек исторически существует в заботе о самом себе на основании тревоги, постоянно испытывая момент решения между прошлым и будущим: потерять ли себя в мире наличного и безличного либо обрести свое подлинное существование в отказе от всяких гарантий и в безоглядной отдаче будущему! Разве не таково же понимание человека и в Новом Завете? А когда мои критики возражают против того, что я интерпретирую Новый Завет с помощью категорий хайдегтеровской философии экзистенции, то, боюсь, они закрывают глаза на реально существующую проблему. По моему мнению, скорее уж следует испугаться в связи с тем, что философия самостоятельно разглядела то, о чем говорит Новый Завет»10.

Но при проведении второго этапа демифологизации Нового Завета возникает проблема: получается, что философия дает христианское понимание человека — но без Христа?

Бультман формулирует этот вопрос так: «Вполне может показаться, что христианское понимание бытия осуществимо и без Христа, что в Новом Завете впервые было найдено и более или менее ясно выражено (в мифологическом облачении) понимание бытия, которое в сущности представляет собой то естественное понимание человеческого бытия, которое проясняется философией. При этом философия не только снимает с него мифологическую оболочку, но и последовательно разрабатывает (и исправляет) принятую им в Новом Завете форму. В этом случае теология оказалась бы — что понятно и с точки зрения интеллектуальной истории — предшественницей философии,

771

самой философией оставленной далеко позади, так что теология теперь превратилась в ненужную и назойливую соперницу философии»11.

Чтобы ответить на этот вопрос, Бультману необходим третий уровень демифологизации. Он исходит из того, что само провозвестие Христа требует демифологизации, и при этом само начинает демифологизацию. Оно демифологизирует все предыдущие провозвестия, включая Ветхий Завет. Отныне будущее начинается с события Христа, с провозвестием о нем начинается новая жизнь. Этот уровень демифологизации осуществим только на основе веры12, его проводит уже не современный человек, не философ, а верующий.

В связи с этим понятна трактовка Бультманом подлинного существования, которая отлична от хайдегтеровской. Он перенимает у Хайдеггера идею о решении человека как о необходимом для перехода от неподлинного существования к подлинному, но считает его достаточным условием перехода.

Для Бультмана подлинное существование достигается в решении человека, принимаемом в ответ на обращенное к нему слово керигмы о Христе, которое истолковывается как слово Бога.

Таким образом, «подлинным существованием» у Бультмана является «эсхатологическое существование», т. е. жизнь в вере. Это значит, что, оставаясь в пространстве истории, человек в решении веры получает точку опоры вне истории; «в вере «теперь» (здесь имеется в виду настоящее время, «теперь» как переломный момент между прошлым и будущим — Е. С.) освобождается от прошлого, от смерти, раскрывается будущее. Таким образом, жизнь есть жизнь потому, что существует подлинное настоящее из будущего»13. Верующий перестает отождествлять себя с миром, он живет для будущего, которое воспринимается как дар Бога. Но это не историческое будущее, а эсхатологическое: Бог освобождает человека от власти «мира сего». «Там, где у Хайдеггера — решимость принять неизбежность смерти, у Бультмана — призыв к вере и обратная решимость избрать будущее, т. е. экзистенциалистский вариант христианской сотериологии, учения о спасении человечества в событии Христа»14.

772

Но необходимо отметить и некоторые недостатки программы демифологизации Нового Завета Р. Бультмана. В ходе проведения демифологизации Нового Завета Бультман не оставляет места чуду и сакральному. Все чудесные элементы исчезают не только из текста, Бультман постулирует их принципиальную невозможность существовать. Когда он говорит о необходимости демифологизировать Новый Завет для современного человека, то этим современным человеком является он сам.

Бультман тщательно изучает язык мифа, но совсем не обращает внимания на язык веры. Мифологические символы и образы Бультман демифологизирует, а символы и образы веры оставляет без внимания, и это притом, что, если язык, по Бультману, не «объективирует», то он неполноценен. При обращении к экзистенциальной аналитике Хайдеггера Бультман использует экзистенциалы без их отсылки к вопросу о бытии, без которого они являются просто абстракцией обыденного смысла. При этом Бультман заменяет Dasein, которое Хайдеггер определяет не как отношение к человеку, а как отношение к месту, «бытию здесь» (и речь идет о вопрошании о бытии без отсылок к антропологии) понятием человек. Бультман вообще не обращает внимания на хайдеггеровский вопрос о бытии, считая, что бытие человека носит скорее онтический, нежели онтологический смысл. Таким образом, у него получается не экзистенциальный анализ бытия, а антропологический. Необходимо также сказать о некоторой поспешности и необоснованности отождествления Бультманом подлинного бытия Хайдеггера и Богом, о котором говорит Новый Завет.

Итак, программа демифологизации, по мнению Бультмана, должна быть проведена современной теологией для раскрытия современному человеку истин христианства, которые являются неизменными независимо от эпохи, в которой произносятся. Под демифологизацией Бультман понимает герменевтическую методологию исследования подлинного смысла в мифологических положениях и текстах. Такое исследование имеет целью раскрытие основного смысла и его ценность, отделение его от мифологических образов. Демифологизация стремится все мифические образы новозаветной истории подвергнуть экзистенциальной интерпретации. Истина Нового Завета без мифологии говорит о подлинном существовании человека, независимо от эпохи, в которой тот живет. Но только верующие способны это понять, обрести подлинное существование, увидеть реальность как событие откровения. Программа демифологизации стремится донести истину христианства до современного человека, освобождая ее от ми-

773

фологических наслоений и облекая в термины экзистенциальной философии. Но, по большому счету, первые два уровня демифологизации могут быть применены к любым мифам, и только на третьем уровне речь идет о демифологизации проповедника, демифологизации, осуществляемой верой в слово Бога, в событие Христа.

Программа демифологизации Нового Завета Р. Бультмана является новой попыткой понимания христианских истин. Но возникает вопрос: может быть, непонимание Нового Завета (для устранения которого Бультман и создает свою программу демифологизации) — это проблема не Нового Завета, а того, кто читает? Может быть, нужно не тексты Священного Писания прочитать под новым углом зрения, а читающему по-новому взглянуть на себя? Сознание современного человека, также как и библейские тексты, не свободно от мифов, что и мешает их пониманию, поэтому, прежде чем демифологизировать Новый Завет, возможно, требуется демифологизировать свою собственную позицию?

 

 

1 Бультман Р. Новый Завет и мифология. Проблема демифологизации новозаветного провозвестия // Бультман Р. Избранное: Вера и понимание. Пер. с нем. Г. В. Вдо-виной. М, 2004. С. 8.

2 Там же. С. 7.

3 Там же. С П.

4 Там же. СП.

5 Там же. С. 14.

6 Рикёр П. Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике. М, 2002. С. 472.

7 Там же. С. 474.

8 Бультман Р. Эсхатология Евангелия от Иоанна // Бультман Р. Избранное: Вера и понимание. М., 2004. С. 417.

9 Лобаев В. Е. Керигматическая теология Рудольфа Бультмана и современность. М., 2000. С. 51.

10Бультман Р. Новый Завет и мифология. С. 25.

11 Там же. С. 36.

12 На этом уровне демифологизации возникает герменевтический круг: чтобы верить в текст Нового Завета, необходимо его понять, но чтобы понять этот текст, в него уже надо верить.

13 Бультман Р. Эсхатология Евангелия от Иоанна. С. 419.

14 Лёзов С. В. Попытка понимания: Избранные работы. М.; СПб., 1998. С. 543.