А. А. Шелаева

К. Н. ЛЕОНТЬЕВ И ПРОБЛЕМА «ВОСТОК-ЗАПАД» В РУССКОЙ КУЛЬТУРЕ

К. Н. Леонтьев (1831-1891) — русский писатель, дипломат и философ, создавший оригинальную теорию развития человеческого общества, прошел трудный жизненный путь, отмеченный духовными исканиями, литературными успехами в его начале и непризнанием и отчуждением в последний период. Впоследствии к наследию Леонтьева соотечественники обращались в критические для русской культуры моменты. Политики и ученые нашли в нем провидческие мотивы, объяснение кризисов, наступивших в русской культуре после 1917 г., а затем и в так называемые перестроечные годы. Крупнейший философ и историк русского зарубежья Н. А. Бердяев в 1926 г. в Париже издал большой труд, посвященный Леонтьеву: «Константин Леонтьев: Очерк истории русской религиозной мысли». Бердяев высоко оценил свободомыслие Леонтьева, его острое чувство истории, способность проникнуть мысленно в будущее. В частности, он отметил, что у Леонтьева присутствует катастрофическое чувство наступления новой эпохи.

Имеет смысл остановиться на оценках личности и наследия К. Н. Леонтьева, прозвучавших в советской России в 1930-е гг. В первых выпусках «Литературного наследства» появляется автобиография Леонтьева «Моя литературная судьба» — важный источник для изучения его личности, литературного и философского наследия. Автор вступительной статьи к публикации Н. Л. Мещеряков называет Леонтьева «реакционнейшим» мыслителем России второй половины XIX в. и считает его взгляды прообразом идей черносотенцев, евразийцев и немецких фашистов1. В крайне политизированной статье Н. Л. Мещерякова прозвучал вывод, на долгие годы перечеркнувший возможность изучать в СССР наследие Леонтьева. Н. Л. Мещеряков писал: «К. Леонтьев ненавидел западноевропейскую культуру и цивилизацию, ибо боялся, что она неизбежно приведет к социализму. Теперь, когда пролетарская революция победила в СССР и когда ее близкая победа ясна во всем мире, такой же страх перед цивилизацией и культурой испытывают очень многие, которые еще недавно находились в

682

рядах не только реакционных, но и либеральных партий и группировок»2. Как на ближайшего последователя Леонтьева Мещеряков указывает на М. О. Гершензона, одного из авторов нашумевшей работы «Переписка из двух углов»3, отрицавшего значение культурных ценностей в жизни человека.

В 1991 г. обновленная Россия вспомнила о столетии со дня смерти Леонтьева, и в целом ряде работ, главным образом философов (А. А Королькова, А. Ф. Сивака, В. П. Шестакова, Г. Д. Гачева)4, прозвучала мысль об актуальности исторических взглядов Леонтьева, который в приступе крайнего консерватизма предлагал «подморозить Россию», то есть остановить ее социальное развитие, движение к оглупляющему равенству социализма. Наступление исторической катастрофы в 1917 г. этих работах объяснялось тем, что рекомендации Леонтьева обойдены вниманием или не услышаны.

К. Н. Леонтьев, как заметили многие его современники (М. Н. Катков, И. С. Аксаков), шел против течений, постоянно расходился с господствующими мнениями и авторитетами. Не славянофил и не западник, он был далек от стереотипов в понимании культуры, пренебрегал моралью, отвергал многие христианские ценности: его современники возмущались жестокостью и суровостью Леонтьева по отношению к русскому человеку.

Первым, кто всерьез отнесся к историческим взглядам Леонтьева, был Н. С. Лесков. Это отметил в своей статье о Леонтьеве, в 1895 г., уже после смерти Лескова включенной в энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона, В. С. Соловьев5. К сожалению, последующие исследователи Леонтьева прошли мимо содержательных и убедительных по аргументации оценок откликов Лескова на важнейшие труды философа6. Публикация их состоялась в газете «Новости и Биржевая газета» в 1883 г7. Речь идет о статьях «Граф Л. Н. Толстой и Ф. М. Достоевский как ересиархи» и «Золотой век. Утопия общественного пере-

дам же. С. 431.

683

устройства. Картины жизни по программе К. Леонтьева». Первая из них была включена в сборник «Н. С. Лесков о литературе и искусстве», составленный И. В. Столяровой и вышедший с комментариями к текстам автора этой заметки в 1984 г. Вторая еще ждет современной публикации. Комментарий к статье, вошедшей в сборник «Н. С. Лесков о литературе и искусстве», не раскрывает историю их создания. Между тем она свидетельствует о том, что Лесков выразил в статьях не только собственную оценку статей Леонтьева. Как указывают письма Лескова Ф. А. Терновскому8, эти статьи в их первоначальной редакции были созданы доцентом Киевского университета и профессором духовной академии Ф. А. Терновским. Он был автором нескольких серьезных работ по истории раннего христианства9 и вызывал симпатии Лескова, который видел в Терновском единомышленника. Это, в конечном счете, и побудило Лескова переработать статьи Терновского, отвергнутые первоначально А.С. Сувориным, и опубликовать их в другом издании. При этом Лесков стремился придать проблемам, поставленным Леонтьевым в его трудах, общественное звучание и отметить недостатки его религиозно-философских позиций10.

В первой статье, «Граф Л. Н. Толстой и Ф. М. Достоевский как ересиархи (Религия страха и религия любви)», Лесков выступает против обвинения писателей в ереси, которую Леонтьев видит в их понимании христианства. Толстой и Достоевский, с точки зрения Леонтьева, исповедуют христианство «сентиментальное и розовое», основанное на проповеди любви и убеждении, что возникшая в ее результате гармония все устроит в мире.

Этому христианству Леонтьев противопоставляет веру, как писали его критики, «побелевшую от ужаса», и пускает в ход ложные толкования церковного учения, чтобы доказать превосходство страха, который должен предшествовать всякой любви. Цитируя Новый завет, Лесков без труда убеждает, что страх есть удел людей ветхозаветных, а любовь — удел христиан и что «совершенная любовь вон изгоняет страх» (1 Иоанн 4.18).

Полемика Лескова с основными положениями книги Леонтьева обретает форму последовательного диалога, в котором писатель ука-

684

зывает на «собственные недуги врача». Лесков ставит на вид «невыгодное для богословской репутации г. Леонтьева»11 поверхностное чнание святоотеческой литературы. Формирование в сознании Леонтьева понимания христианства как религии страха, по мнению Лескова, происходит от этого «недуга», и он для обоснования своих взглядов обращается к сочинениям богословов, стоящих «на совсем другом уровне религиозного сознания», как например Исаак Сирин, который, по убеждению Лескова, служит проповедником любви, а не страха.

Вторая статья, «Золотой век», посвящена Лесковым разбору более ранней книги Леонтьева «Византизм и славянство» (1875). Он предпосылает обеим частям этой статьи, опубликованным с небольшим перерывом во времени, — одинаковые эпиграфы, объясняющие критическое отношение автора к сочинению Леонтьева. Один — из Ф. Бэкона: «Сделать малым то, что ложно имело притязание на величие, есть важная и полезная услуга обществу». Второй эпиграф, как указывает Лесков, является цитатой из Жорж Санд: «Всякого рода фанатизм заставляет говорить много нелепостей». Главной целью Лескова в этой статье становится критика леонтьевской программы переустройства России. Леонтьев связывает его с повышением значения церкви, в которой философ видит великое организующее начало. Он предполагает поднять и укрепить над Россией стяг православия. Лесков, не возражая против этой части программы, считает, что при ее выполнении надо учитывать положение духовенства и степень его подготовленности для решения таких глобальных задач. Другие пункты этой программы Леонтьева также вызывают сомнения Лескова в связи с оторванностью их составителя от реальной действительности. С особым неприятием он относится к идее использования телесных наказаний как способа борьбы нравственного исцеления инако- и свободомыслящих русских. Леонтьев относится к ним как общественному злу, которое необходимо искоренять любыми жестокими способами. Телесные наказания, по его мнению, способны заставить «ученую и пишущую братию» раскаяться и замолчать. Повсеместное введение телесных наказаний, не исключающих плети и виселицы, на которых настаивал К. Н. Леонтьев, И. С. Аксаков, познакомившийся с его сочинением, назвал «сладострастным культом палки». Излагая пункты своей программы, Леонтьев предлагает сохранять строгую историче-

685

скую память, приводит для обоснования своих идей исторические аналогии. Лесков, со своей стороны, возражая против них, делает по-правки и уточнения, также ссылаясь на исторические факты. Так, он напоминает К. Леонтьеву, что император Александр Второй уничто-жил телесные наказания, а митрополит Филарет говорил только о пользе розог, но не плетей и виселиц. 

В статье «Золотой век: Утопия общественного переустройства. Картины жизни по программе К. Леонтьева» Лесков подверг критике и ту часть леонтьевской программы переустройства России, где го-ворится о решении проблемы «Восток-Запад». Она давно стала акту- альной в связи с полемикой западников и славянофилов и занимала важное место в сознании его современников. Лесков выступил про-тив разрыва культурных отношений с Европой, которые Леонтьев] рассматривал как противоречащие национальной самобытности России. 

Ключом к пониманию этой полемики позднее станут размышле-ния Бердяева о философском творчестве Леонтьева. В 1904 г. в своей статье «К. Н. Леонтьев — философ реакционной романтики» он ска-жет о его сложности и посоветует не принимать каждое слово фило-софа буквально. Как особую культурную ценность Бердяев отметит леонтьевское понимание культурного процесса, которое сводилось им к мысли о том, что прогресс и культура антиномичны, прогресс ведет к измельчанию человеческой личности и понижению культурного творчества, всегда основанного на национальных традициях. В свете этих представлений становятся понятными леонтьевские признание «О, как мы ненавидим тебя, современная Европа!» и неприятие им «среднего европейца», несущего в себе разрушительную для национальных культур идею универсальности.

Истоки понимания Леонтьевым проблемы «Восток-Запад» связаны не с теоретическими знаниями, а с практическими наблюдениями, возникшими у него в период дипломатической службы в конце 1870-х гг. на Востоке, в греческих городах, находившихся под властью Турции. Здесь у Леонтьева сформируется убеждение, получившее выражение в его «Письмах о восточных делах», опубликованных впервые в газете «Гражданин» в 1882-1883 гг. Леонтьев писал: «В самом характере русского народа есть очень сильные и важные черты, которые гораздо больше напоминают турок, татар и других азиатцев, или даже вовсе никого, чем южных и западных славян. У нас больше лени, больше фатализма, гораздо больше покорности властям, больше распущенности, добродушия, безумной отваги, непостоянства, несрав-

686

ненно больше наклонности к религиозному мистицизму, к разным еретическим выдумкам, чем у сербов, болгар, чехов, хорватов»12. У западных и южных славян Леонтьев видит больше, чем у русских, расположения к умеренному либерализму, который рассматривает как неизбежное влияние Европы. Это влияние он оценивает как негатив-нос для всего славянства, но в России «умеренный либерализм», по мнению Леонтьева, еще не так глубок и «может быть раздавлен между двумя весьма не либеральными силами: между исступленным нигилистическим порывом и твердой бестрепетной защитой наших великих исторических начал»13. Поэтому, с точки зрения философа, Россия должна ориентироваться не на Запад, но и не на славянский Восток, уступивший влиянию Европы.

В своем труде «Византизм и славянство» Леонтьев выражает эту мысль еще более прямолинейно. Он считает, что для достижения своей цивилизации русским выгоднее проникнуться турецким, индийским, китайскими началами и охранять все греко-византийское, а не любезничать с представителями культуры Европы. Для понимания этой культурологической концепции необходимо обратиться к еще одной работе философа, уже своим названием бросающей вызов Европе — «Средний европеец как идеал и орудие всемирного разрушения» (1872-1884). В ней находит отражение система исторических воззрений Леонтьева, которая объясняет его отношение к Европе. Леонтьев считал, что всякое общество проходит зри этапа развития: эпической простоты и патриархальности; сложного цветения с многообразным творчеством и вторичного смешения и упрощения с последующим разложением и гибелью. В понимании Леонтьева Россия и Европа находятся на разных стадиях развития. Россия переживает период «сложного цветения». Европа — смешения и упрощения. Социальный идеал Европы, переживающей разложение романо-германской цивилизации — прогресс, итогом которого становится космополитическая революция, либеральная демократизация, космополитическое однообразие идей, вкусов, потребностей и внешних форм. Человеческий идеал, также вызывающий открытое неприятие Леонтьева — образ «средней европейской фигуры в цилиндре и сюртучной паре, мелкодостойной, настойчивой, трудолюбивой, самодовольной, по-своему, пожалуй, стоической, честной, но и в груди не носящей друго-

687

го идеала, кроме претворения всех и вся в нечто себе подобное»14. Россия своего идеала еще не выработала, но, по убеждению Леонтьева, европейский путь — это путь слияния в одну рабочую федеративную республику, и это путь отвратительный и антикультурный. Не предполагая, что молодая и восприимчивая Россия даже опередит Европу, вступив на этот «постыдный», по выражению Леонтьева, путь, он мечтал в 1880 гг. о том, что Россия сумеет решить восточные проблемы и окажется во главе нового политического здания. Тогда вопрос о новой культуре встанет перед русскими особенно остро. Философ считал, что уже в его время было «позволительно и логично мечтать и заботиться о новой культуре...»15 Робко и неопределенно Леонтьев высказывает свои представления об этой культуре будущего, и они опираются на восточное эстетическое чувство. С его точки зрения, позволительно и логично желать для действительной, то есть повседневной, жизни, больше поэзии, больше изящных и красивых форм (например, в одежде, танцах, постройках), глубоких переворотов в области философского мышления. Нельзя не согласиться с С. Н. Трубецким, в 1894 г. после смерти К. Леонтьева писавшим в статье «Противоречия нашей культуры» о том, что философ глубоко осознавал внутреннюю связь духовной и материальной культуры16.

В своих основных трудах, посвященных проблеме «Восток-Запад», Леонтьев подверг уничтожающей критике учения современных ему западных мыслителей: Абу, Бокля, Прудона, Шлоссера, желавших, чтобы, по его выражению, «все люди были похожи друг на друга как березы в роще»17. Они были его идейными противниками. Впоследствии европейская философская мысль в лице ее самых ярких представителей выразила свое согласие с Леонтьевым, даже не подозревая о его существовании, и тем самым отвергла его ограниченное понимание ее духовного потенциала. В пользу «красивых форм жизни» высказались Рёскин, Ницше, Метерлинк.

С легкой руки философа и публициста серебряного века В. В. Розанова Леонтьева стали называть «русский Ницше»18, хотя последний не мог оказать на Леонтьева никакого влияния. Более того, Розанов

688

считал Леонтьева, с его протестом против «розового» христианства, его кротости и любви, с тяготением к антиморализму и красоте, стремлением смотреть поверх добра и зла, последовательнее Ницше. С. С. Аверинцев, который сопоставил понимание культуры у Освальда Шпенглера и Леонтьева, высказал мысль о том, что они чрезвычайно близки. Оба представляют культуру как «государственный организм», носящий черты жесткого сквозного единства и обособленности19.

Проблема «Восток — Запад» и ее решение, предложенное в основном труде Леонтьева «Византизм и славянство», сыграли свою роль в личной судьбе писателя и философа. Принципиальная позиция Леонтьева и его нежелание найти общий язык ни с западником М. Н. Катковым, отвергнувшим ее, ни с И. С Аксаковым и его партией, подвергшим ее критике, обернулось для Леонтьева изгнанием из литературной среды и личной трагедией. Вместе с тем отдельные мысли философа, высказанные в этой работе, позволяют говорить о пророческом характере размышлений Леонтьева о будущем России и понимании ее исторической роли. «Русские, — писал К. Н. Леонтьев, — имея перед собой неоконченный восточный вопрос, имеют право надеяться стать во главе некоего нового политического здания, имеют, то есть, умственное право мечтать об оригинальной культу-

1 Мещеряков Н. Л. У истоков современной реакции // Литературное наследство. М., 1935. Вып. 22-24. С. 427.

3 Иванов Вяч., Гершензон М. Переписка из двух углов. П., 1921.

4 Библиографию см, в кн.: Шестаков В. П. Эсхатология и утопия: Очерки русской философии и культуры. М.,1995.

5 Соловьев В. С К. H. Леонтьев // Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. СПб., 1896.Т. 34. С. 562 — 564.

6 Речь идет о книгах К. H. Леонтьева «Наши новые христиане. Ф. М. Толстой и гр. Лев Толстой: По поводу речи Достоевского на празднике Пушкина и повести гр. Толстого "Чем люди живы". М., 1882; и «Византизм и славянство» (1875).

7 Новости и Биржевая газета. 1883. № 1.1 апр., №3.3 апр., № 80. 22 июня, № 87. 29 июня.

8 Лесков Я. С Письмо Ф. А. Терновскому от 19 января 1883 года // Лесков Н. С. Собр. соч.: В 11 т. М., 1958. Т. 11. С. 270.

9 Терновский Ф. А.. Греко-восточная церковь в период вселенских соборов. Киев, 1883.

10 См. об этом: Козин А. Л. Философия в русской и европейской духовной традиции. СПб., 2000. С. 367-373.

11 Лесков К С. Граф Л. H. Толстой и Ф. М. Достоевский как ересиархи // Н. С. Лесков о литературе и искусстве. Л., 1984. С. 125.

12 Леонтьев К. Н. Восток, Россия и славянство. М., 1885. С. 284. 11 Там же.

14 Леонтьев К. Н. Восток, Россия и славянство. Философская и политическая публицистика. М., 1996. С. 410.

15 Там же. С. 426.

16 Трубецкой С. Н. Противоречия нашей культуры // Вестник Европы, 1894. №4 (168). С. 518.

17 Леонтьев К. Н. Восток, Россия и славянство. С. 410.

18 Леонтьев К. Письма к Василию Розанову. Лондон, 1981. С. 34.

19 Аверинцев С. София-Логос: Словарь. Киев, 2006. С. 505.

20 Леонтьев К. Н. Восток, Россия и славянство. С. 426.