Семантика священного и религиозный опыт

"Ah" by Tashi Mannox
"Ah" by Tashi Mannox

А. В. Константинов

Семантика священного и религиозный опыт

Сложно постичь смысл священных текстов, и дело здесь не просто во временной и культурной отдаленности. Например, в средневековом Китае нам нетрудно вместе с авторами сборников Би цзи (записок ученых мужей обо всем, достойном внимания) удивляться чудесным способностям какого-нибудь монаха- оборотня. Речь в таких рассказах идет о невозможном, с нашей точ­ки зрения, но о вполне мыслимом, понятном. Если взять правдивое жизнеописание отличившегося монаха того же времени, например, шестого патриарха чань, в рассказе появятся непонятные места, прежде всего, дословно записанные высказывания и стихи патриар­ха. Наконец, если мы возьмем труд, написанный самим шестым патриархом— даже популярную, прочитанную для собравшихся десяти тысяч монахов, монахинь и мирян, тридцати правительст­венных чиновников и тридцати ученых-конфуцианцев «Сутру по­моста», — мы не поймем ничего. Если мы прочитаем современные комментарии «о дзэн», посвященные книгам «с дзэн», нам пока­жется, что мы что-то поняли — мы восприняли кое-какие необыч­ные идеи и сможем обсудить их с людьми, которые тоже эти ком­ментарии прочитали и усвоили идеи, которые, как написано в ком­ментариях, содержаться в «Сутре помоста».

 

 

Проблема понимания священных текстов, изначальная и цен­тральная проблема герменевтики, стоит перед людьми уже не пер­вое тысячелетие. Им поклонялись, но не понимали, их комментиро­вали уже в древние времена, пытаясь облегчить понимание. Понять «Сутру помоста» означало обрести пробуждение, а обрести пробу­ждение означало, помимо прочего, что теперь стал понятен весь буддийский канон — тысячи непонятных священных текстов. Бы­вает, достаточно понять и всего одну небрежно брошенную фра- зy — вот как в 33 коане «Заставы без ворот»: «Что такое Будда?» Ма-цзу ответил: «Не ум, не Будда». Умэнь добавляет к этой фразе еще одну — «Тот, кто поймет эти слова, может считать, что постиг нашу науку». Это напоминает язык — если мы им владеем, мы чи­таем любые тексты на нем. Если относительно «конкурирующей» с буддизмом даосской алхимии еще можно было предположить, что этот язык не понятен, потому что истинные значения слов-символов скрываются, то последователи Будды, кажется, старались все максимально растолковать, и все равно понимали единицы, и это понимание было подобно удару молнии.

 

 

Что же это за таинственный язык, слова которого вроде бы по­нятны, а смысл текста ускользает или замещается нашими плоски­ми интерпретациями, дающими нам вместо пробуждения— систе­му религиозных представлений или научных понятий? Похоже, что смысл этих текстов извлекается совсем по иным правилам, иной логике. И непонимание гарантировано, если мы читаем эти тексты, оставаясь самими собой, с привычными философскими и религио­ведческими категориями, нормами мышления и означивания. Мно­гие психологи-трансперсоналыцики, например, понимают буддий­ское пробуждение как измененное состояние сознания. А свое со­стояние— соответственно, как нормальное. Такое псевдопонима­ние позволяет увидеть лишь проекции собственного мышления.

 

«Говорить о Дао — все равно, что говорить о сновидениях» (из «Гуань Инь-цзы»). Оно ускользает из силков наших понятий, не попадается в сеть научных категорий, так же как ускользает от пе­ресказа самое важное в сновидениях. Но вот мы попытались кос­нуться его метафорой (Дао — сон) и сразу как будто почувствовали его шепот. А если мы скажем вроде бы совсем не о том, но особым образом, например, как Басё:

 

Старый пруд.

Прыгнула в воду лягушка.

Всплеск в тишине

 

— то вот оно, неуловимое Дао, — открылось на миг перед нами прямо здесь, сейчас (тут бы нам и погрузиться в молчание...).

 

Ответы в таком духе на вопросы о сути благородного учения мастера чань называли «прямым указанием»— то есть проще и яснее указать на эту суть уже никак нельзя, объяснения только путают. Здесь даже не важно, на что указывать — мимо таковости не промахнешься, если знать, как указывать.

 

Почему удачные метафорическая и поэтическая формы оказываются прямым указанием на сущность священного, а привычный нам научный язык ее не схватывает?

 

 

Когда мы говорим, что язык «указывает» на смысл или «схватывает» его, мы говорим о семантике, отношении обозначающего к обозначаемому, символической формы к реальности. В западных книгах по семантике для характеристики этого отношения почти всегда употребляется не слово «указание», а слово «замена». 

 

Что за отношение выражается словом «замена»? Понятия заменяют реальность, выступая ее полноправными представителями, логической моделью, операции с которой логически изоморфны операциям с реальностью и потому дают ее точное описание. Оперируя суждениями по логическим правилам, мы выводим истины о мире. Законы логики — это законы нашего мира. Поэтому язык науки непротиворечив, высказывания вроде «Будда — это не Будда» для него— бессмыслица. Иначе ничего нельзя будет однозначно определить и логически доказать. «Моделирующее» отношение между текстом и описываемой им реальностью стало одной из основ новоевропейской рациональности, науки и субъективности. Только такое отношение позволяет сказать, что описанные нами (например, в научной статье) факты — это объективная реальность. Назовем этот тип семантики понятийной семантикой, а отношение соответствия, как бы идеальной пригнанности мира идей и мира вещей — отношением понятийной замены (в научной картине мира значения организованы в единую систему понятий, связанных иерархически и логически, взаимно определяющих друг друга). Идеал понятийной системы воплощён в «научной картине мира» — истинном описании объективной реальности и ее законов (конечно, оно может быть неверным в частностях, но оно истинно в принципе, являясь как бы основным текстом нашей культуры, «метанарративом», как говорят постмодернисты, подобно тому как Библия являлась основным, в принципе истинным текстом для средневековой европейской культуры).

 

 

Конечно, понятийная семантика — это идеал (также как и классическая рациональность — идеал), наше реальное мышление голько стремится к нему, но вокруг этих идеалов строится наша цивилизация с ее техническим отношением к миру. Для естествен­ной науки мир — большая машина, замкнутая система причинных, логических связей («естественный» и значит — объективный, зако­носообразный, надежно работающий как машина, без всяких чудес и богов). Тип рациональности, основанный на отождествлении ми­ра и его описания, восходит еще к метафизике Парменида, понятой в апориях Зенона таким образом, что невозможность логически по­мыслить движение тот принял за невозможность движения. В Но­вое время идеал понятийной семантики достиг наибольшего влия­ния, а в последнее, «постнеклассическое» время, начинает распа­даться, особенно в умах гуманитариев, но на нем по-прежнему основаны наши базовые культурные модели и когнитивное бессозна­тельное (неосознаваемые предпосылки нашего мышления). Это как бы встроенная в нас метафизика, очки, через которые мы смотрим на мир и которые сложно снять, потому что мы их не замечаем и не очень представляем, какие есть альтернативы. А иметь выбор из ряда альтернативных семантик хотелось бы — ведь понятийная семантика так устроена, что слово скрывает, подменяет реальность, эта подмена не позволяет нам понять что-то очень важное, напри­мер, священные тексты. К счастью, поскольку понятийная семанти­ка — только идеал, такие альтернативы можно найти и в нашем опыте.

 

 

Ограничение в объеме статьи не позволяет подробно остано­виться на магической семантике нашего бессознательного, «ночной» стороны психики, — семантике наших снов, первобытного человека и рекламных роликов. Отношение магической замены открывает двери магической власти имени над вещью и чувству «мистической сопричастности» (JI. Леви-Брюль), придает слову силу мантры и заклинания, позволяет развернуться мифо-логике бриколажа (К. Леви-Стросс), пронизывает современные мифы.

 

 

Мы можем лишь упомянуть и о символической семантике, свя­занной с культурами, строящимися вокруг религий Книги и свя­щенного языка. В священных языках слова не ре-презентируют ре­альность (т.е., вторичны по отношению к реальности), скорее на­оборот, слово имеет более высокий бытийный статус, чем вещь. Священный язык раскрывает сокрытую сущность реальности. Здесь символ — проект реальности, реальность — воплощенное слово (буквы санскрита содержат «семена» реальности, по проекту небесного Корана создавался земной мир и т. п.). «Вначале было слово» — этот символ отсылает нас именно к такому творящему, а не репрезентирующему слову. К. Г. Юнг обнаружил, что язык символов не является искусственно созданным, он спонтанно порождается, например, в религиозных переживаниях и творческих фантазиях, являясь как бы собственным языком той священной реальности (реальности живой и говорящей), реальности архетипов, которую на нем описывают. Символическая семантика указывает нам в самое сердце, именно поэтому она теснее всего связана с чувством священного. «Как начертано было в сердце моем, так и были начертаны слова письма», полученного забывшим себя «сыном света» из «Песни о Жемчужине» Иуды Фомы. Читатель песни вдруг понимает, что он читает о том, что происходит с ним сейчас, что «письмо в Египет» нашло адресат — ведь смысл послания горит в его сердце.

 

 

Наконец, вернемся к семантике текстов, которые мы обсуждали в начале статьи. Для героев буддийских, даосских, суфийских историй слова не заменяют реальность, а указывают, намекают на нее. Их слова касаются реальности осторожно и, подводя нас к смыслу («переправляя на тот берег», как говорят сутры), незаметно исчезают. Смысл «основывается на забвении слов» (Цзун-ми), значение которых меняется в зависимости от настроения, ситуации, собеседника, отражая лишь одну из граней реальности («Слова лишь гнезда, их значения — крылатые создания в полете» — Руми). Вы не найдете двух одинаковых определений Дао у Лао-цзы, двух одинаковых толкований жэнь или ли у Конфуция: все зависело от того, кто из учеников обращался к нему с вопросом. Ни говорящий, ни слушающий не привязываются к словам, зато указание, намёк побуждает ученика искать, создает «семантическое напряжение». Такая семантика указания, основанная на метафорическом отношении текста к смыслу — это искусство, близкое поэзии и другим искусствам. Интерпретации, основанные на семантике указания, не заменяют интерпретируемый текст или реальность, не объясняют её, служа лишь проводником к ней, дополняя и углубляя ее понимание. Возможно и этот текст, при написании которого идеалом  автору служила семантика указания, послужит для кого-то проводником, помогающим понять, но ничего главного, священного, не объясняющим.

 

По материалам конференции "Третьи Торчиновские чтения. Религиоведение и востоковедение. C.-Петербург/ Сост. и отв. ред. С.В.Пахомов. -Изд-во С-Петерб. ун-та, 2006 г. с. 252-257"